ким сонная и не понимает, что опять его взбесило. просовывает голову в ворот свитера, в ушах — вата, голова идет кругом. от грохота захлопнувшейся двери дребезжат стекла. муж опять ушел, сколько его не будет на этот раз? три дня, неделю, может месяц? у него сложный характер, она делает поправку на гороскоп (ох уж этот марс в овне) и пассивно ждет его возвращения. без звонков, без сообщений, без пробежек по барам и моргам. рано или поздно (обычно поздно, пьяный, с пурпурными пятнами на коже) он возвращается домой. она скидывает подушки с дивана, переключается на другой канал на ютубе и заказывает пиццу.

я проклинаю.
я проклинаю ночь, когда встретила тебя.
я проклинаю ночь, когда мои глаза были заперты глубоко в твою золотистую кожу и персиковые, персиковые губы.
я проклинаю эту сентиментальную тоску по твоему голосу. ты был как океан: красивый, безграничный, сияющий в лучах солнца. мне следовало вовремя подумать, что как и океан, ты должен быть темным и страшным, а я совсем не умею плавать.

ким читает стихи перед публикой с планшета, сопровождая слова простыми аккордами. на встречи собирается около двух сотен человек в пусане, под четыреста - в сеуле. больше всего ей запоминаются квартирники, где пьют вино, плачут, и да, иногда читают её. с плантеша, с листа, с лица. она отмечает, что незнакомцы открывают в ней больше дверей, чем владелец второй пары ключей от входной двери. с третьего ряда срывается голос: ❝неужели ты действительно это все прожила?❞. ким небрежно пожимает плечами. зритель видит в этом непреодолимую скрытую тоску и надлом, поэтесса слышит, как хрустят позвонки, манифестируя отступление боли в спине и вздыхает с облегчением. она, как и всегда, отвечает не сразу. публика уже давно привыкла к её мягкому жужжанию в момент глубокой тишины перед неподготовленной речью. не то, чтобы она затачивала слова и сочетала глаголы, в её голове и вовсе был только белый шум и как только он прекращался, ким позволяла своему голосу звучать. выдержав паузу, она ответила: ❝я никогда не видела горы тибета, не тонула в мертвом море и не жарилась под греческим солнцем. все остальное я тоже
в ы д у м а л а. ❞

— я встретил свою жену ночью, в какой-то непонятной забегаловке. я спросил ее, как ее зовут. она сказала, что у нее нет имени, ее родители так и не смогли его подарить. я спросил ее, могу ли я позвонить ей завтра или, к примеру, в среду. она сказала, что у нее нет телефона с 13 лет. я предложил подвезти её до дома. она сказала, что бог не позволяет ей верить в автомобили. подождите: у нее не было имени, не было телефона и не было автомобиля? я сказал: откуда ты, черт возьми, с марса? она сказала, что биографии у нее тоже нет. по какой-то причине я испытываю странное чувство, что она пыталась избежать меня.

чаще всего ким готовит на одного, ничего сложного: яичница-глазунья, жаренный бекон, рис или хлопья. иногда она позволяет себе покурить (так же без какого либо графика), по счастью дома исправно работают вытяжки, запах сигарет если и ощущался, то только теми, кто заходил в помещение с улицы. вместо запаха дыма с утра её встречает аромат испеченного теста, теплого масла (горячие круассаны из пекарни на первом этаже соблазняют весь дом) и пионов. ким покупает себе цветы сама и не стыдиться в этом признаться. она обновляет их постоянно, без какого-то особого графика, только по необходимости.

моя грудь распахивается, как
черная дыра,
сосать каждую последнюю часть моего счастья

слово вышло изо рта, острое, как лезвие. и вам легко сказать, но мне трудно проглотить.

Fleur Isabelle Weasley née Delacour
Флер Изабелль Уизли (урождённая Делакур)

sarah gadon

ИНФОРМАЦИЯ О ПЕРСОНАЖЕ

▲ 30.10.1977 г., 20 лет ▲ юг франции, лазурный берег ▲ полукровная волшебница (на 1/4 вейла)

▲ шармбатон, 1995 ▲ орден феникса ▲ разнорабочий ордена

---

         Флёр Делакур — полувейла — во Франции была просто «очень красивой девушкой из хорошей семьи». Она родилась на юге, в доме, который стоял настолько близко к воде, что в шторм соль оседала на оконных стёклах. Первое, что она увидела, открыв глаза, было лицо матери, склонённое над ней. Аполлин Делакур смотрела на дочь и в этом взгляде было не то узнавание, с которым мать вглядывается в черты младенца, чтобы найти там отпечаток своего лица или лица любимого, но узнавание иного рода — узнавание зеркала. Месье Делакур, стоявший в дверях с руками, опущенными вдоль туловища, с пальцами, которые он не знал, куда деть, потому что всё, что он умел делать — взмахи палочки, помешивание зелий в котле, ублажение женщины — вдруг оказалось бесполезным. Он был ниже жены на целую голову, плотный, с короткими ногами и маленькой острой бородкой, которая делала его лицо похожим на лицо гнома, и в этом было что-то нелепое и одновременно величественное — как если бы сама земля, грубая и коренастая, произвела на свет небо. Он посмотрел на дочь и улыбнулся: ma pupuce — моя блошка.
         Флёр рано научилась тому, что её тело — объект. Она научилась контролировать это: когда улыбаться, как поворачивать голову, как использовать свою внешность, чтобы получать желаемое. Этот контроль позволял ей выживать в мире, где её ценность определялась красотой и одновременно он был травматичным: учил, что её тело ей не принаждлежит. В первые годы жизни, пока не родилась Габриэль, Флёр не была для матери отдельным существом. Она была естественным продолжением, как локоть продолжает плечо. Аполлин любила дочь той всепоглощающей нежностью, какая свойственна лишь тем, кто сам познал боль быть сведённым к одной лишь внешности, и в этой любви было всё — и колыбельные, и гордость за каждую школьную награду, и слёзы радости в день свадьбы, но было и нечто, что передаётся лишь взглядом, брошенным в зеркало, где мать и дочь стоят рядом и одна неизменно затмевает другую. Само её присутствие создавало для Флёр недостижимый стандарт.
         В 11 лет Флёр поступила в Шармбатон — школу магии, где грация ценилась выше, чем сила, а ум — выше, чем и то, и другое. Замок не был похож на Хогвартс, который она увидела много позже, в нём не было той суровой готической тяжести угловатых башен, которые кажутся кулаками, сжатыми в вечном вызове. Первые дни в школе были для неё пыткой. Одноклассницы проецировали на неё свои собственные чувства неполноценности, а затем относились к ней как к «высокомерной стерве». Флёр идентифицировалась с этой проекцией — она действительно стала вести себя высокомерно, потому что это было проще, чем постоянно доказывать, что она «нормальная». К счастью, она не была единственной полувейлой в школе, их опыт во многом был схож, но по какой-то причине у неё не получилось выстроить настоящих приятельским отношений с ними. Они отталкивались друг от друга, как магниты, поставленные одноимёнными полюсами, каждая была окружена аурой безупречности, отточенной до совершенства, и в тайне они все считали друг друга поверхностными глупышками. Лишенная возможности вступить в простые человеческие взаимоотношения, вынужденная всегда быть безупречной аристократкой, с высоко поднятой головой, Флёр впитывала знания с жадностью, и эта жадность была не от любви к знанию, но от страха перед пустотой, которая открывалась перед ней, когда она оставалась наедине с собой.
         В 94-м году они прибыли в Англию для участия в турнире трех волшебников. Замок возник перед ней из серого утреннего тумана, и первое, что она почувствовала, был пробирающий ледяной ветер, от которого не могли защитить ни согревающие чары, ни, тем более, её голубая шелковая мантия. В Хогвартсе Делакур критиковала всё. Она критиковала замок, который казался ей грубым, она критиковала еду, которая была тяжёлой и пресной, и в которой не было той игры вкусов, которые превращают еду во французских домах в таинство. Она критиковала манеры британцев, их грубый смех, их неумение смотреть не пялясь. Но ночью, когда все засыпали в этом недружелюбном месте, где она была чужой, Делакур вдруг чувствовала себя ближе к себе, чем когда-либо прежде. Когда Кубок Огня выплюнул её имя — Флёр Делакур — она услышала, как за её спиной кто-то всхлипнул. Она не обернулась, Флёр вышла вперёд, приняв свой статус чемпиона с достоинством, которое граничило с холодностью. И только когда Кубок загорелся снова, дверь открылась, и в комнату вошёл Гарри Поттер — маленький, растерянный, с лицом человека, которого вытолкнули на сцену без права выбора, она сказала: они позволят соревноваться ce petit garcon? Она видела в Гарри своё отражение — того, кто должен доказывать свою ценность, чьё присутствие оспаривается, и её агрессия к нему — это агрессия к себе, которую она не могла вынести. Она могла бы сказать это по-английски, но её французский — это крепость, в которую она отступает, когда чувствует угрозу.
         Флёр провалила первое испытание, оказалась четвертой в турнире ТРЁХ волшебников. Делакур смогла ввести дракониху в сон, хотя обычно для этого требовалось как минимум три волшебника, дракон всхрапнул, пламя вырвалось из его пасти, лизнуло её юбку, и ткань вспыхнула. Она затушила огонь и продолжила, но время было потеряно. Когда объявили оценки, она оказалась последней. С выученным изяществом она принимала поздравления, и только в раздевалке, когда дверь закрылась за ней, и она осталась одна, её руки, которые были тверды на арене, вдруг задрожали, и её ноги подкосились. После второго испытания, когда она не смогла спасти сестру, она сказала: "Я не заслужила ни единого балла". Слова застряли в горле, за ними была та пропасть, которую она открыла в себе на дне озера, когда поняла, что не может найти сестру. Флёр ощущала, что продолжает падать в неё до сих пор, и только руки Габриэль, держали её, не давая упасть окончательно. Габриэль была спасена Гарри Поттером, мальчиком, которого она считала ниже себя. Преподаватели подошли к ней, предлагая помощь, но она оттолкнула их, потому что единственными, кто заслуживали помощи — это её маленькая сестра и Гарри Поттер. Она посмотрела на Гарри, и в этом взгляде было то, что она не могла выразить словами, то, что она чувствовала, было больше слов. Она была готова умереть за Гарри Поттера.
         После турнира она вернулась во Францию. Поместье Делакур казалось ей чужим. Она закончила Шармбатон в тот год, когда её имя уже не было первым в списках лучших учеников и сразу после сдачи выпускных экзаменов она написала письмо в Гринготтс. Через три недели, в июне 1995 года, Флёр получила ответное письмо, которое было для неё не столько приглашением на работу, сколько пропуском в ту страну, где она потерпела поражение. Внутри неё было что-то, что не могло успокоиться, пока она не перепишет тот сценарий, в котором была "красивой девушкой, которая проиграла турнир". Аполлин не разговаривала с ней до самого отъезда в Англию. Уже в начале июля 95-го юная полувейла покинула родной дом, не смотря на молчаливый протест матери. Флёр чувствовала себя уместно среди гоблинов, их взгляды — холодные взгляды существ, которых не брала её вейлина красота — дарили умиротворение и ощущение спокойной самоценности.  В Гринготтс регулярно поступали вещи из конфискованного имущества темных волшебников, разграбленных гробниц или «случайно« найденные клады. Под чарами стазиса мог скрываться как безобидный самовышивающийся гобелен, так и мумифицированная рука, которая попытается задушить всякого, кто к ней прикоснется. Делакур устроилась младшим помощником в отделе проклятых артефактов, рабочей пчелкой отдела, в задачи которой входил монотонный и грязный труд, на который старшие коллеги-гоблины не хотели тратить свое время.
         По какому-то счастливому стечению обстоятельств лето 1995 года было временем, когда Билл Уизли решил вернулся из Египта, где провёл несколько лет, разбирая гробницы фараонов. Уставший от горячего песка пустыни, он хотел побыть рядом с теми, кого любил, пока война, которая приближалась, не отняла у него эту возможность. Флёр Делакур была заинтересована в нём с того момента, как впервые увидела на третьем этапе турнира, и это был первый раз за всю её короткую жизнь, когда она сама была очарована. Каждый день девушка проходила мимо его кабинета, делая вид, что ей просто нужно в архив. Её английский, который она учила в Шармбатоне и который во время окончания Турнира был уже достаточно хорош, вдруг становился ужасным, стоило ей встретиться с рыжим волшебником в коридорах банка. Он сам предложил ей помощь с английским. Привыкший различать ложные ходы в лабиринтах, где проклятия прятались за каждым поворотом, Билл позволил себе поверить в самую искусно замаскированную ловушку — поверил, что её английский действительно нуждается в его помощи. Делакур, перед которой замирали мужчины и которой ничего не стоило получить любое "да", какое она только пожелает, услышав это вдруг растерялась. Улыбка, появившаяся на её лице, не была той отточенной улыбкой, которую она дарила всем, кто просил о свидании. Это была детская, почти испуганная улыбка человека, который не верит, что ему повезло. Впервые в жизни она не знала, что делать дальше.
         Разница в семь лет была для Билла не просто цифрой, в его глазах Флёр всё ещё оставалась девочкой, которая только что вышла из-за школьной парты. И она была иностранкой: её семья, её прошлое и будущее — всё это существовало по ту сторону Ла-Манша, в мире, который не знал Волдеморта. Война, надвигающаяся на Британию, стала для Билла идеальным предлогом, чтобы выстроить оборону. Каждый раз, когда Билл пытался сократить общение до сухих профессиональных фраз, француженка находила способ нарушить границы. Она приносила ему кофе, "случайно" оказывалась рядом, когда он задерживался допоздна, и начинала расспрашивать о проклятиях, слушая с искренним ненаигранным интересом. Для Билла это было мучительно. Его стратегия избегания давала сбой. Он чувствовал себя жестоким, отстраняясь, но чувствовал себя уязвимым, позволяя ей приблизиться. Он видел в ней не женщину, а потенциальную жертву войны, которую своими собственными руками затягивал в опасность. Билл принял её настойчивость за кокетство, а желание быть рядом — за желание одержать очередную победу, посколько он был недоступен. Новая стратегия казалась Биллу безупречной: он подпустит её ближе ровно настолько, чтобы показать свою заинтересованность, а затем — как только она получит желаемое — она, по логике вещей, охладеет. Это было жестоко, но, как ему казалось, гуманно: он даст ей почувствовать победу, а затем они оба спокойно разойдутся, сохранив лица. Билл сдавал позиции дозированно: позволял себе чуть более тёплый взгляд, иногда — лёгкое прикосновение, когда передавал документы. В его голове это было частью плана: имитация ответного интереса, приманка, которая должна была насытить её охотничий инстинкт. Уизли наблюдал за ней исподлобья, ожидая того момента, когда в её глазах появится удовлетворённое спокойствие — сигнал, что миссия выполнена и можно выдохнуть. Но Флёр, вопреки всем его ожиданиям, не успокаивалась. Каждый раз, когда он "сдавался", она не охладевала, а приближалась ещё на шаг, и в её глазах было не торжество, а облегчение: наконец-то ты перестал прятаться.
         2 мая 1998 года был таким же, как любой другой весенний день в Англии — серым, влажным, с небом, которое никак не могло решить, будет ли дождь или солнце, и эта нерешительность неба казалась предзнаменованием. Флёр чувствовала запах дыма и крови, и этот запах был таким же, как в тот день, когда горела её юбка на первом испытании, но сейчас она сражалась не за баллы, она сражалась за то, чтобы Билл остался жив. Чтобы Габриэль, которая была во Франции, никогда не узнала, что такое быть беженкой. Чтобы дети, которых они с Биллом, возможно, когда-нибудь заведут, родились в мире, а не в аду. Ад развернулся перед ней раньше, чем она думала, когда пришла весть, что Гарри Поттер мёртв. Флёр прикрывала спину Билла, когда кто-то пробежал мимо с этим криком. Так, наверное, кричали в Помпеях, когда увидели пепел, закрывающий солнце: голосом, в котором нет надежды, потому что надежда умерла. Она сжала палочку. Они стояли в коридоре, и вокруг них падали те, кто ещё минуту назад был живым, и крики становились всё тише, потому что тех, кто мог кричать, становилось всё меньше. И тогда Билл схватил её за руку. Флёр не сразу поняла, что происходит, но с опозданием узнала предмет, который он вложил ей в ладонь — маленькую серебрянную подвеску, которую её родители подарили Биллу на свадьбу "на всякий случай", и этот "всякий случай" настал. Билл использовал его, и она чувствовала, как портал открывается, как пространство сворачивается, как время замедляется, и в этом замедленном времени она видела его лицо — израненное, решительное, полное любви и отчаяния. Расстояние между ними уже увеличивалось, увеличивалось, увеличивалось. «Non!» она уже кричала в собственной комнате во Франции.
         В Англию Флёр вернулась меньше, чем через два часа, использовав незарегистрированный порт-ключ. Когда портал закрылся за ней, она оказалась в лесу, который она не узнала. Как не знала, живы ли её близкие, жив ли Билл, и не знала, сможет ли найти хотя бы кого-нибудь. Но одно Уизли знала точно: она здесь, она сделала выбор, этот выбор был её собственным, и никто не отнимет у неё этого права — быть там, где она должна быть, даже если это убьёт её. Три недели она рисковала быть схваченной каждый раз, когда выходила на улицу, потому что её лицо — это лицо, которое в оккупированной Англии было не благословением, а проклятием. Она спала в подвалах, на чердаках, в лесах. Флёр не позволяла себе думать о том, что они мертвы. Каждый раз, когда эта мысль подкрадывалась к ней, она отбрасывала её, как отбрасывают горящую ветку. Она знала старые пароли, старые места встреч, но её поиски затянулись. Когда она нашла остатки семьи Уизли, то уже не была той Флёр, которой проснулась 2 мая 1998 года или той, которая разгромила свою французскую спалню в щепки в приступе ярости.
         Молли молчала. Артур вышел из кухни, и его лицо было лицом человека, который носит в себе такую тяжесть, что каждое движение даётся ему с трудом: Флёр, моя дорогая, никто не знает где Билл.

ИНФОРМАЦИЯ ОБ ИГРОКЕ

▲ связь:
▲ твинки:

Пробный пост

Подойдет любой ваш пост, как новый, так и с других проектов

НАЗВАНИЕ ЭПИЗОДА

Не рада познакомиться!

✦ УЧАСТНИКИ: Джинни ; Флёр

✦ ВРЕМЯ И МЕСТО: октябрь, 1995 г, где-то в Норе